Alexander Girshon (girshon) wrote,
Alexander Girshon
girshon

Categories:

Где нас нет

Я вообще-то равнодушен (с небольшим оттенком непринятия) к рэпу как таковому, а к русскому — и подавно. Но есть исключения. Случайно через Медузу узнал про Oxxxymiron. И хорошо: и сильно,  и отлично сделанный текст.


Припев:

Там, где нас нет, горит невиданный рассвет.
Где нас нет — море и рубиновый закат.
Где нас нет — лес, как малахитовый браслет.
Где нас нет, на Лебединых островах.
Где нас нет, услышь меня и вытащи из омута.
Веди в мой вымышленный город, вымощенный золотом.
Во сне я вижу дали иноземные.
Где милосердие правит, где берега кисельные.

Ну-ка слёзы вытер!
То ли дело их сын, сразу видно, что он лидер.
Слышишь, если спросят, то ты ничего не видел.
А он весь в отца, из него ничего не выйдет»
Кто ж её не знает-то, всему двору сосала.
Это что такое? Руки, я кому сказала!
Всё разворовали, а бывал непобедимым.
Ваш ребёнок замкнут и не ладит с коллективом
Марш в детский сад!
Дружный класс.
Дважды-два.
Раз на раз.
Баш на баш.
Чё, зассал? Не пацан?
Только глянь на себя: тут фингал, там синяк. Хулиган, стыдоба.
Как ты смел, кем ты стал?
Мой-то? Да всё в облаках, как в детстве, витает.
Ты ничем не лучше других, чудес не бывает.
С нею, да без шансов, он же пугалище с виду!
Хули ты всё умничаешь, с*ка, ты, чё, пид*р?!
На, сделай пару тяг — стены полетят.
Чё, ништяк, по шестьдесят»
Бери сейчас.
Тихий час.
Твои друзья — десять негритят»
Все п*здят»
Скажи, где взял?
Наперекосяк»
Строгача!
Как вышел и каждое лето квасит.
Сожалеем, но у нас всё так же нет вакансий.
Как ты был неблагодарный, так жизнь сломал мне.
На могильном камне пусть выбьют как-нибудь по-шикарней.

[Припев]


Ты ж моя принцесса

Ваша цель: выжать всё из её учебного процесса.

Мы в Женеву на месяц, не жалейте их, профессор!

Младшая будет красавица, а эта, так, в довесок.

Сядьте прямо — тут обеденный стол, юная леди.

Что за ветер в голове, что за тон и манеры эти?

Мне тут напели, кто-то в кресло вице-мэра метит.

Постеснялся бы, хотя бы, своим блядям звонить при детях!

Завтра важный этап.

Частный пансионат её нрав исправит как высококлассный остеопат

Раз так страсти кипят, её в раз тут остепенят!

Почему про отца твердят, что он властный социопат?»

Гляньте-ка, вон та самая, новенькая, любуйтесь.

Погоди, дитя, после школы пока побудь здесь.

Пастырь поцеловал? Лазал под сарафан?

Не сопротивляйся, дитя, все дела во славу творца!

Сам не тиран и деспот, но надо знать своё место,

А ты непутёвая недотёпа с самого детства.

Я даю на роскошь новшества — тебе не даром это!

Тварь из отбросов общества тебе не пара!

Съешь их, добавишь серой рутине цветов, оттенков.

Эксклюзивный реабилитационный центр.
Как с настроением? У нас выздоровление.
Вместо поздравлений пусть вышлет как-нибудь поскромнее.

Припев:
Где нас нет, горит невиданный рассвет.
Где нас нет — море и рубиновый закат.
Где нас нет — лес, как малахитовый браслет.
Где нас нет, на Лебединых островах.
Где нас нет, услышь меня и вытащи из омута.
Веди в мой вымышленный город, вымощенный золотом.
Во тьме я вижу дали иноземные.
Где милосердие правит и свет над берегами где нас нет.


Напоминает мне классическое «Представление» Бродского:


    Председатель Совнаркома, Наркомпроса, Мининдела!

    Эта местность мне знакома, как окраина Китая!

    Эта личность мне знакома! Знак допроса вместо тела.

    Многоточие шинели. Вместо мозга — запятая.

    Вместо горла — темный вечер. Вместо буркал — знак деленья.

    Вот и вышел человечек, представитель населенья.


       Вот и вышел гражданин,

       достающий из штанин.


       «А почем та радиола?»

       «Кто такой Савонарола?»

       «Вероятно, сокращенье».

       «Где сортир, прошу прощенья?»


    Входит Пушкин в летном шлеме, в тонких пальцах — папироса.

    В чистом поле мчится скорый с одиноким пассажиром.

    И нарезанные косо, как полтавская, колеса

    с выковыренным под Гдовом пальцем стрелочника жиром

    оживляют скатерть снега, полустанки и развилки

    обдавая содержимым опрокинутой бутылки.


       Прячась в логово свое

       волки воют “е-moe».



       «Жизнь — она как лотерея».

       «Вышла замуж за еврея».

       «Довели страну до ручки».

       «Дай червонец до получки».


    Входит Гоголь в бескозырке, рядом с ним — меццо-сопрано.

    В продуктовом — кот наплакал; бродят крысы, бакалея.

    Пряча твердый рог в каракуль, некто в брюках из барана

    превращается в тирана на трибуне мавзолея.

    Говорят лихие люди, что внутри, разочарован

    под конец, как фиш на блюде, труп лежит нафарширован.


       Хорошо, утратив речь,

       встать с винтовкой гроб стеречь.


       «Не смотри в глаза мне, дева:

       все равно пойдешь налево».

       «У попа была собака».

       «Оба умерли от рака».


    Входит Лев Толстой в пижаме, всюду — Ясная Поляна.

    (Бродят парубки с ножами, пахнет шипром с комсомолом.)

    Он — предшественник Тарзана: самописка — как лиана,

    взад-вперед летают ядра над французским частоколом.

    Се — великий сын России, хоть и правящего класса!

    Муж, чьи правнуки босые тоже редко видят мясо.


       Чудо-юдо: нежный граф

       превратился в книжный шкаф!


       «Приучил ее к минету».

       «Что за шум, а драки нету?»

       «Крыл последними словами».

       «Кто последний? Я за вами».


    Входит пара Александров под конвоем Николаши.

    Говорят «Какая лажа» или «Сладкое повидло».

    По Европе бродят нары в тщетных поисках параши,

    натыкаясь повсеместно на застенчивое быдло.

    Размышляя о причале, по волнам плывет «Аврора»,

    чтобы выпалить в начале непрерывного террора.


       Ой ты, участь корабля:

       скажешь «пли!» — ответят «бля!»


       «Сочетался с нею браком».

       «Все равно поставлю раком».

       «Эх, Цусима-Хиросима!

       Жить совсем невыносимо».


    Входят Герцен с Огаревым, воробьи щебечут в рощах.

    Что звучит в момент обхвата как наречие чужбины.

    Лучший вид на этот город — если сесть в бомбардировщик.

    Глянь — набрякшие, как вата из нескромныя ложбины,

    размножаясь без резона, тучи льнут к архитектуре.

    Кремль маячит, точно зона; говорят, в миниатюре.


       Ветер свищет. Выпь кричит.

       Дятел ворону стучит.


       «Говорят, открылся Пленум».

       «Врезал ей меж глаз поленом».

       «Над арабской мирной хатой

       гордо реет жид пархатый».


    Входит Сталин с Джугашвили, между ними вышла ссора.

    Быстро целятся друг в друга, нажимают на собачку,

    и дымящаяся трубка… Так, по мысли режиссера,

    и погиб Отец Народов, в день выкуривавший пачку.

    И стоят хребты Кавказа как в почетном карауле.

    Из коричневого глаза бьет ключом Напареули.


       Друг-кунак вонзает клык

       в недоеденный шашлык.


       «Ты смотрел Дерсу Узала?»

       «Я тебе не всЈ сказала».

       «Раз чучмек, то верит в Будду».

       «Сукой будешь?» «Сукой буду».


    Входит с криком Заграница, с запрещенным полушарьем

    и с торчащим из кармана горизонтом, что опошлен.

    Обзывает Ермолая Фредериком или Шарлем,

    придирается к закону, кипятится из-за пошлин,

    восклицая: «Как живете!» И смущают глянцем плоти

    Рафаэль с Буонаротти — ни черта на обороте.


       Пролетарии всех стран

       Маршируют в ресторан.


       «В этих шкарах ты как янки».

       «Я сломал ее по пьянке».

       «Был всю жизнь простым рабочим».

       «Между прочим, все мы дрочим».


    Входят Мысли о Грядущем, в гимнастерках цвета хаки.

    Вносят атомную бомбу с баллистическим снарядом.

    Они пляшут и танцуют: «Мы вояки-забияки!

    Русский с немцем лягут рядом; например, под Сталинградом».

    И, как вдовые МатрЈны, глухо воют циклотроны.

    В Министерстве Обороны громко каркают вороны.


       Входишь в спальню — вот те на:

       на подушке — ордена.


       «Где яйцо, там — сковородка».

       «Говорят, что скоро водка

       снова будет по рублю».

       «Мам, я папу не люблю».


    Входит некто православный, говорит: «Теперь я — главный.

    У меня в душе Жар-птица и тоска по государю.

    Скоро Игорь воротится насладиться Ярославной.

    Дайте мне перекреститься, а не то — в лицо ударю.

    Хуже порчи и лишая — мыслей западных зараза.

    Пой, гармошка, заглушая саксофон — исчадье джаза».


       И лобзают образа

       с плачем жертвы обреза…


       «Мне — бифштекс по-режиссерски».

       «Бурлаки в Североморске

       тянут крейсер бечевой,

       исхудав от лучевой».


    Входят Мысли о Минувшем, все одеты как попало,

    с предпочтеньем к чернобурым. На классической латыни

    и вполголоса по-русски произносят: «ВсЈ пропало,

    а) фокстрот под абажуром, черно-белые святыни;

    б) икра, севрюга, жито; в) красавицыны бели.

    Но — не хватит алфавита. И младенец в колыбели,


       слыша «баюшки-баю»,

       отвечает: «мать твою!» «.


       «Влез рукой в шахну, знакомясь».

       «Подмахну — и в Сочи». «Помесь

       лейкоцита с антрацитом

       называется Коцитом».


    Входят строем пионеры, кто — с моделью из фанеры,

    кто — с написанным вручную содержательным доносом.

    С того света, как химеры, палачи-пенсионеры

    одобрительно кивают им, задорным и курносым,

    что врубают «Русский бальный» и вбегают в избу к тяте

    выгнать тятю из двуспальной, где их сделали, кровати.


       Что попишешь? Молодежь.

       Не задушишь, не убьешь.


       «Харкнул в суп, чтоб скрыть досаду».

       «Я с ним рядом срать не сяду».

       «А моя, как та мадонна,

       не желает без гондона».


    Входит Лебедь с Отраженьем в круглом зеркале, в котором

    взвод берЈз идет вприсядку, первой скрипке корча рожи.

    Пылкий мэтр с воображеньем, распаленным гренадером,

    только робкого десятку, рвет когтями бархат ложи.

    Дождь идет. Собака лает. Свесясь с печки, дрянь косая

    с голым задом донимает инвалида, гвоздь кусая:


       «Инвалид, а инвалид.

       У меня внутри болит».


       «Ляжем в гроб, хоть час не пробил!»

       «Это — сука или кобель?»

       «Склока следствия с причиной

       прекращается с кончиной».


    Входит Мусор с криком: «Хватит!» Прокурор скулу квадратит.

    Дверь в пещеру гражданина не нуждается в «сезаме».

    То ли правнук, то ли прадед в рудных недрах тачку катит,

    обливаясь щедрым недрам в масть кристальными слезами.

    И за смертною чертою, лунным блеском залитою,

    челюсть с фиксой золотою блещет вечной мерзлотою.


       Знать, надолго хватит жил

       тех, кто головы сложил.


       «Хата есть, да лень тащиться».

       «Я не блядь, а крановщица».

       «Жизнь возникла как привычка

       раньше куры и яичка».


    Мы заполнили всю сцену! Остается влезть на стену!

    Взвиться соколом под купол! Сократиться в аскарида!

    Либо всем, включая кукол, языком взбивая пену,

    хором вдруг совокупиться, чтобы вывести гибрида.

    Бо, пространство экономя, как отлиться в форму массе,

    кроме кладбища и кроме черной очереди к кассе?


       Эх, даешь простор степной

       без реакции цепной!


       «Дайте срок без приговора!»

       «Кто кричит: «Держите вора!»?»

       «Рисовала член в тетради».

       «Отпустите, Христа ради».


    Входит Вечер в Настоящем, дом у чорта на куличках.

    Скатерть спорит с занавеской в смысле внешнего убранства.

    Исключив сердцебиенье — этот лепет я в кавычках —

    ощущенье, будто вычтен Лобачевский из пространства.

    Ропот листьев цвета денег, комариный ровный зуммер.

    Глаз не в силах увеличить шесть-на-девять тех, кто умер,


       кто пророс густой травой.

       Впрочем, это не впервой.


       «От любви бывают дети.

       Ты теперь один на свете.

       Помнишь песню, что, бывало,

       я в потемках напевала?


       Это — кошка, это — мышка.

       Это — лагерь, это — вышка.

       Это — время тихой сапой

       убивает маму с папой».


            1986

Спасибо тем, кто еще читает длинные тексты.
Tags: music, poetry
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments